Как не слезть с героина: метод Брейса Белдена

Помните Брейса Белдена? Экс-вокалиста Warkrime, очкарика, скандалиста, последнего панка и лучшиего гонзо-автора в возрастной категории до 25 лет? Из-за лени он (как мы надеемся, временно) перестал писать для MRR, но зато начал писать для Sadwave. Недавно Брейс прислал нам душераздирающий текст о том, как он пытался слезть с героина. Теперь мы, наконец, знаем, где его много и дешево.

brace_gif_1

Текст: Брейс Белден
Перевод: Настя Кельт
Иллюстрации: Маша Черная

Я доставляю цветы к открытию косметического магазина и, не думая, вкалываю себе героин в плечевую артерию правой руки. Наркоманов часто предостерегают от инъекций в артерию, и мне следовало бы об этом помнить (артериальная кровь ярко-алая, венозная гораздо более темная). Как только игла попадает в вену, шприц моментально становится из прозрачного цветным, но я не обращаю на это внимания, так как сильно тороплюсь. В туалет выстроилась огромная очередь, люди стучат в дверь. В магазине сегодня настоящий праздник – большая вечеринка с приглашенными поварами в белоснежной форме и двумя официантами. Тут много сортов вина, интересная публика, канапе.

Моя цветочная композиция совершенна и прекрасна. Цветы делают окружающее пространство более уютным и при этом не отвлекают на себя лишнее внимание. Хозяйка магазина заплатила мне вперед, и я потратил эти деньги на дополнительные цветы и два грамма «черной смолы», то есть, героина. Как раз сейчас я им ставлюсь.

В том месте, где раньше я ощущал исключительно обезболивающую теплоту, возникает новое неприятное чувство. И тут я понимаю, что совершил ошибку. Резко склонив голову влево, я вижу, как ярко-алая кровь подобно нефтяному пятну расползается вниз по руке. Сердце подкатывает к горлу и начинает бешено стучать. И вот у меня уже чудовищная головная боль, из меня начинают вылетать слова, я бросаю шприц в унитаз, заталкиваю ложку в карман и спасаюсь бегством.

На мне рубашка с длинным рукавом, я выскакиваю на улицу и несусь вниз по Герреро-стрит. Только теперь я могу притормозить и посмотреть, что же происходит с телом, в котором я родился и к которому по идее должен относиться с уважением. А происходит с ним что-то неладное.

Когда человек впрыскивает некое инородное вещество себе в артерию, оно, вместо того, чтобы осесть во всех клетках организма, предварительно отложившись сердце и могзу, оказывается в той конечности тела, куда была сделана инъекция. Моя правая ладонь начинает стремительно раздуваться, становясь похожей на бейсбольный мяч с пятью торчащими из него сигарами. Трудно представить, что ЭТО вообще может быть частью человеческого существа. Данная конечность принадлежит кому-то другому, но точно не мне.

Моя кожа густо покраснела, а кровь пытается выплеснуться наружу; вот, как это выглядит, вот как я это чувствую. Мне кажется, что левая рука вот-вот взорвется; я на полном серьезе так думаю.

В тот вечер я завязываю с героином. Навсегда.

brace_gif_2

Методы, которые я использовал, стараясь слезть с героина, и почему они, в результате конфликта мозга с телом, не сработали.

Резко обрубить концы

Это так называемый традиционный метод отказа от героина, и он, вне всяких сомнения, наиболее болезненный и наименее эффективный. Именно из-за него наркоманы так долго не могут слезть с иглы после того, как пик эйфории уже прошел, и зависимость становится рутинным состоянием. Торчку становится настолько хреново от внезапного отсутствия дозы, что даже  мимолетная мысль об этом заставляет клетки в теле героинового наркомана сжиматься и съеживаться. Невозможно описать словами те ощущения, которые испытывает организм во время героиновой ломки, когда из него выходят пот, экскременты и блевотина. Без сомнения, это худшая боль, которая меня когда-либо настигала.

Разрыв вены в предплечье все портит, сводя на нет весь кайф, который я мог бы растянуть на сутки. Хорошо хоть хоть опухоль спадает после нескольких часов нервотрепки.

Около полуночи я решаю поискать вену на внутренней стороне левой руки и вколоть себе небольшую дозу черного героина. В результате серии неудачных попыток пол в моей ванной и крупные участки кожи на обеих руках превращаются в кровавый кошмар, который не снился даже Джексону Поллоку. Прибираясь, я думаю: «Вот и все, больше у меня ничего не осталось». Потом я забываюсь тяжелым сном без сновидений.

Проснувшись разбитым, я понимаю, что это мое наказание, и я жалею обо всем, что сделал в своей жизни. Я пью кофе и сажусь на краешек кровати, весь покрытый потом. В 10:15 я перемещаюсь в туалет и провожу там полчаса, выплескивая из себя черную вязкую жидкость. Я включаю холодную воду и пью ее прямо из-под крана. Секундой позже она водопадом выливается у меня изо рта  вперемешку с какими-то ошметками. Все это исчезает в недрах раковины.

Я проглатываю шесть таблеток тиленола, две — напроксена, и десять 5-миллиграмовых капсул с валерьянкой. Я пытаюсь поспать, но это бесполезно. Кости ноют, а ноги трясутся. Я не могу отделаться от мысли о самоубийстве. Я болен. Я умираю. Я спрашиваю свою собаку, могу ли я покончить с собой. Та молчит.

«Вот так я буду чувствовать себя до конца дней», —  говорю я псу.

На следующий день я становлюсь в очередь за героином на углу Генри и Седьмой улицы в Окланде. Рельсы скоростных электропоездов BART прочертили у меня над головой яркую линию. Я зеваю, чихаю и расхаживаю туда-сюда. Солнечные зайчики, отражающиеся от рельс, кажутся мне слишком яркими, а от одного взгляда на тротуар глаза начинают болеть. Как будто передо мной свежевыпавший, чересчур белый снег.

Я изучаю других ожидающих. Четверо из нас переминаются с ноги на ногу на углу дома. Еще есть двое белых, чьи лица плотно закутаны в капюшоны кенгурятников, и маленький китаец, чье лицо по форме напоминет Луну. Я знаю его. Это Кевин.

Он работает в ресторане у своих родителей где-то в крошечном окландском Чайнатауне; каждый раз, встречая его, я думаю, каким огромным разочарованием, должно быть, является для его родителей осознание того факта, что это невысокое, разваливающееся на глазах существо – их сын. Его лицо ужасно. Нет ни малейшего шанса, что из их ресторана выйдет что-то дельное.

Кевин – это одна большая неприятность, и я ненавижу общаться с ним, однако вовсе не замечать этого парня было бы как-то жестоко; он настолько жалок, что одно лишь нахождение рядом с ним выглядит как акт благотворительности. Кевин таращится на меня, и когда я, наконец, поднимаю на него глаза, он тут же реагирует на это негласное приглашение и начинает спешно двигаться в мою сторону.

«Привет, привет, привет», — говорит Кевин. Его нос – это бушующие потоки чистых соплей. Cоединяясь в ямочке над губами, они стекают у него по щеке. Он одет в грязный оранжевый дутый жилет и огромную черную толстовку, снятую как будто с чужого плеча. Его джинсы выглядят так, будто он подобрал их на улице.

Я смотрю на Кевина, и мне становится еще хуже. Я здороваюсь с ним, и он застывает рядом.

Когда ты стоишь и ждешь героина, тебе не остается ничего другого кроме как мечтать. Ты всегда представляешь себе дилера – вот он , уже совсем рядом, за углом, уже на подходе, улыбается,  а его карманы набиты увесистыми свертками с забористым героином. На самом же деле он всегда опаздывает, а его свертки оказываются почти невесомыми, и ты каждый раз просто стоишь здесь столбом, мечтая и приканчивая одну сигарету за другой.

Мы оба уперлись взглядами в Седьмую улицу, и, скрестив пальцы, шарим по ней глазами.

Пятнадцать минут спустя я вижу, как Черный появляется на горизонте. Черный – так зовут моего героинового дилера; у него рассеянный склероз, и он умирает. Сегодня он перебирает ногами еще более нелепо, чем когда я видел его в последний раз. С каждым шагом  он как будто пытается взлететь; кажется, что двигательный центр его тела расположен в плечах.

Иногда я думаю, что бырыг и наркоманов было бы неплохо разделить по расовому признаку.  Дело в том, что героин в Сан-Франциско поступает из Мексики, весь без исключения. Мексиканский героин всегда черный. Белый порошок, который показывают в кино, прибывает из Азии. Это героин Восточного побережья, который у нас, на западе, не достать.

Согласитесь, крутая идея – покупать наркотики у дилеров с соответствующим цветом кожи: у белых кокаин, у черных – героин, все просто и понятно.

Двое белых мчатся к Черному, но мы с Кевином лучше знаем, как надо действовать. Героиновый барыга предпочитает сам подходить к тебе, ведь слишком большой кипеш может привлечь внимание полиции. Мы с Кевином сворачиваем за сетчатый забор, отделяющий нас от парковки. Достаем из-за пазухи «Мальборо Лайтс» и чиркаем спичками.

Есть еще кое-что, что я хотел бы сказать о Черном: пальцы его левой руки абсолютно белые. Я говорю именно о пальцах — не о фалангах, не о ладонях, как у некоторых людей, имеющих такой же цвет кожи, как у него, только о пальцах; белая дорожка от ногтей до костяшек. Я знаю, все, что дают мне эти руки, отравлено, но героин дарит тебе умение  рисковать.

Я знаю, о чем говорю.

Наши с Кевином деньги свернуты в трубочки. У меня 100 долларов, у Кевина — 45. Минимальная сумма, за которую у Черного можно купить хоть чуть-чуть героина – 50 баксов. У Кевина не первый раз проблемы с наличкой, но дилер принимает его деньги, кидая взамен завернутую в пленку взвесь, которая похожа на мыло цвета охры. Так выглядит героин.

Черный вкладывает мне в ладонь маленький сверток и кивает, встретившись со мной взглядом, а затем проталкивается между нами и уходит вдаль, вниз по Седьмой улице.

brace_gif_3

Кевин должен был быть на работе в ресторане своих родителей уже два часа назад, а мне нужно на работу в Норс Бич через сорок пять минут, поэтому мы бежим на станцию вместе. Проскальзываем под турникетами, а затем резко двигаем в сторону туалетов. Я направляюсь в женский, а он — в мужской. Перед тем, как зайти в туалет, я останавливаюсь. Смотрю на Кевина. Он борется с закрытой дверью. Я ловлю его взгляд и киваю, приглашая его присоединиться ко мне.

Сортир, конечно же, отвратительно грязный, но мне все равно, главное, что раковина не забита. Я потерял ложку, в которой обычно разбодяживаю наркотик, поэтому использую вместо нее дно смятой банки из-под пепси. Она у меня в руке.

Кевин с первого звука может определить, что это. Он издает какое-то мычание, которое означает, что я могу взять его ложку. Я благодарен Кевину. Ему на порядок хуже, чем мне, поэтому я сажусь, облокачиваюсь на стену, и смотрю, как он занимается приготовлениями. У него это получается быстро. Он наливает в ложку воду, дробит героин на мелкие гранулы, подогревает и доводит их до кипения, затем быстро и аккуратно вытягивает зубами сигаретный фильтр, сплевывает его в нагретый наркотик, и, наконец, аккуратно протыкает кусочек ватки направленным вверх шприцом. На все про все у Кевина уходит не больше пары минут. Он втягивает героин в шприц с великим изяществом. Это впечатляет. Он полностью в своей стихии, он родился, чтобы делать это. Я преисполнен жалости и вдохновения. Я думаю о том, как мало он, наверное, сможет получить от этого своего умения, а потом о том, как мало от него получаю я.

Словно восточная горгулья он восседает на краю унитаза без сиденья, перетянув руку жгутом из разрезанного носка, снятого с правой ноги. Носок имеет какой-то неестественно темный оттенок. Ноги Кевина покрыты желто-синими отметинами. Его «нью бэлансы» лежат подошвами вверх,  распластавшись шнурками по полу. Его руки – это пустыня, испещренная кратерами. Они запомнились мне совершенно чудовищными.

Я притягиваю колени к груди и кладу на них руки, я хочу, чтобы он поставился первым. Я весь в нетерпении, однако не хочу делать неосторожных, резких движений.

Однажды, несколько лет назад, я видел, как съезжавший с горки автобус сбил пожилую женщину на пересечении Гири и Ливенворт. Я выходил из кофейни, собираясь пойти на работу.  Это было еще до того, как я подсел на героин. Я собирался перейти улицу, и в этот момент автобус сбил женщину.

Она погибла. Ее ботинок взлетел высоко в воздух. На секунду мне показалось, что нечто похожее я видел когда-то в кино. Ботинок все летел и летел, вращаясь на фоне ослепительно яркого неба. Наконец он приземлился около меня. А рядом с ним зуб. Я убежал.

«Вот о чем напомнил мне его кроссовок», — подумал я.

Внезапно Кевин начинает издавать какие-то странные звуки. Его желудок, по-видимому, внезапно обрел вес, который потянул все тело к земле. Кевин медленно падает вперед, утыкаясь лицом прямо в кроссовок. Шприц выскакивает у него из его локтевого сгиба и откатывается к двери. Кевин застыл в позе молящегося мусульманина, растянувшись на полу туалета.

Я открываю рот.

Секундой позже я встаю, и, чуть не падая, делаю шаг в его сторону. Вернее, я только думаю о том, чтоб сделать шаг, моя нога не может достать пола, и я замираю в позе цапли, не зная, что делать дальше. Я уверен, что это не передоз; он уже не жилец. Я иду обратно к двери. Прикидываю, какие у меня шансы выжить, если я сам употреблю только что купленный героин. Это яд, но я не понимаю, почему все так произошло. Я прямо-таки визуализирую свои мысли. Они говорят мне, что Кевин был единственным, кому подогнали смерть. Мой сверток был из другого кармана барыги. Я в этом уверен. Пока я обо всем этом думаю, мое тело прижимается к двери, а рука обхватывает ручку. Я нажимаю на нее, и меня выносит вперед вместе с дверью. Я делаю два шага и меня рвет прямо на пол.

Дверь захлопывается, и я убегаю.

Методы, которые я использовал, стараясь слезть с героина, и почему они, в результате конфликта мозга с телом, не сработали.

Кокаин внутривенно

Я никогда не нюхаю кокаин. Кокаин хорош лишь для занудных разговоров и секса с теми, кто его не заслуживает. Я не верю в то, что наркотики можно принимать по каким-то заурядным причинам, от скуки или еще почему-нибудь. Тем не менее, правду говорят, что кокс штырит гораздо сильнее, если его вкалывать, а не нюхать. Мне это нравится.

Вводя в себя большую дозу кокаина, ты ощущаешь то, что наркоманы называют «звоном в ушах», его реально можно услышать. Конечно, то, что считается большой дозой для одних, для других может быть просто чихом, но когда я говорю «большая доза», то подразумеваю нечто по-настоящему увесистое.

Сначала ты слышишь звук приближающегося поезда. Кажется, что в одном ухе произошел взрыв, а пути проходят прямо через твой мозг. Не дав твоим мельтешащим пальцам себя поймать, поезд выпрыгивает из другого уха. Тело одновременно напрягается и расслабляется, а сердце выпрыгивает из груди, подступая к горлу. Я постоянно блюю, но так происходит не с каждым. Потом, как и после приема метамфетаминов, тело привыкает к новым ощущениям, сердце замедляется и наконец… тебе чувствуешь, как погружаешься в теплую ванну.

Я работаю в маленьком цветочном киоске на Коламбус-стрит в Сан-Франциско. Это помещение примерно полтора на полтора метра; цветы стоят снаружи, а внутри умещается лишь маленький столик, на котором я делаю букеты. У меня это очень хорошо получается. Сейчас лето, и, кажется, весь город об этом знает. Солнечный свет и люди убеждают меня, что я покончил с употреблением героина навсегда. Я лгу себе и сам это понимаю, но вранье — это неотъемлемая часть героиновой зависимости, я позволяю ему течь дальше.

Итальянские рестораны на Норс-бич нанимают тех, кому только народ распугивать, — жирных, круглолицых итальяшек и суровых тощих женщин. Предполагается, что эти люди должны заманивать туристов в свои жуткие рестораны. Я не понимаю, как это работает, потому что с точки зрения любого мужчины зазывалы выглядят весьма отталкивающе. Все они либо алкоголики, либо сидят на амфетамине. Повара ставятся героином и говорят по-английски, но мне кажется бестактным обсуждать с ними наш общий опыт. В конце концов, и они, и я на работе. Я покупаю приличную дозу кокаина у зазывалы в «Волар». Свой первый за сегодня укол я делаю в их туалете. Мне хорошо.

Когда опиумные рецепторы опустошаются, я начинаю чувствовать ужасную боль. Для избавления от этого кошмара мне и нужен кокаин.

Я возвращаюсь в магазин и залезаю под маленький столик. Я едва умещаюсь под ним, и если потенциальный покупатель заглянет внутрь, я окажусь у него как на ладони. Мой шприц до отказа наполнен кокаиновой жидкостью. Я направляю иглу прямо в сердце и вкалываю ее в плечевую вену на левой руке. Давлю на поршень и ощущаю в себе наркотик. Сглатываю рвоту. Как и ложь, она является неизбежным последствием внутривенного употребления кокаина, и обычно я отношусь к этому спокойно, но сегодня мне не хочется блевать на работе, поэтому я с трудом, но сдерживаю позыв.

Я вкалываю дозу (нужно ставиться  каждые 5-10 минут, такова уж природа этого наркотика), а потом стою, трясу головой из стороны в сторону и в течение следующих 5-10 минут яростно делаю букеты. Это абсолютное отражение чистой красоты. Мне страшно от того, что я способен создавать нечто настолько прекрасное, находясь в столь жутком состоянии.

Прием кокаина сглаживает окружающее уродство и предоставляет тебе возможность выбора.

Три часа такого времяпрепровождения пролетают быстро, и я устаю. Я прекращаю завязывать с героином и звоню младшему брату Черного, Обезьяне.

— Ты на районе? — спрашиваю.

— Да.

— Уже бегу.

Если вам кажется, что я выдумал все эти имена, намеренно придав им расистский оттенок, то вам повезло. Эти люди — богобоязненные человеческие существа, и я называю их так, как они сами представляются. Они живы, хотя один из них уже мертв, и я об этом знаю. Все это произошло и происходит на самом деле.

brace_gif_4

Методы, которые я использовал, стараясь слезть с героина, и почему они, в результате конфликта мозга с телом, не сработали.

Метадон

В метадоне нет ничего хорошего. С ним связано только все плохое. Метадон — это фиолетовый сироп, который проникает в твои кости настолько глубоко, что тебе приходится молить бога о том, чтобы он высосал его из тебя. Если вколоть эту фиолетовую жидкость, то умрешь, это наверняка.

Все пациенты метадоновых клиник находятся там только потому, что это гарантированный способ избежать ломки. Их вены и жизни разрушены практически до основания. Такие люди до кучи принимают бензодиазепины, потому что они больше всего похожи на героин. Заметить, что человек сидит одновременно на метадоне и бензодиазепинах, можно невооруженным взглядом. Это как печать зверя. Такие люди выжили лишь по случайности, они постоянно умирают. Гуляя или сидя в автобусе.

Мы с Тревором сидим в квартире на пятом этаже, где он живет вместе со своей девушкой. Мы колем друг другу героин целый день. Сейчас уже ночь. У нас был пневматический пистолет, из которого мы стреляли по голубям. Тревор не видел свою девушку вот уже три дня. Мне даже кажется, что он никогда ее не видел.

Мы слушаем «Утреннего ангела», выжимая плохо порезанные дольки лимона в раствор крэка, которым наполнены наши гнутые ложки. Нам весело от мыслей, что вены могут распробовать этот коктейль из лимона и крэка.

Тревор только что вобрал в себя первую дозу. Он прямо-таки гудит от переполняющего его электричества. Он нацеливает винтовку в открытое окно и прицеливается во что-то на крыше здания напротив. Он зажмуривает то один, то другой глаз. Он смотрит на винтовку, и я вижу, как его взгляд скользит вниз к прикладу.

«Как бы я хотел, чтобы она была настоящей», – произносит он. Я улыбаюсь в ответ.

Методы, которые я использовал, стараясь слезть с героина, и почему они, в результате конфликта мозга с телом, не сработали.

Метамфетамин внутривенно

«Пожалуйста, Господи Иисусе, помоги мне прекратить делать это с собой.  Я чувствую, как мое тело умирает. Все мои клетки и атомы ненавидят меня, они не понимают, что происходит. Я продал все, что у меня было. У меня нет друзей. Я краду, лгу и совершаю поступки, за которые мне стыдно. Я грешу уже одним фактом того, что кислород поступает мне в легкие. Мои вены все повылезли, привыкнув к постоянным грубым атакам. Я чувствую, как мое тело страдает. Я привык, что у меня что-то есть, но к настоящему моменту у меня ничего не осталось. Даже героина. Я завязываю. Я завяжу сегодня же ночью, клянусь тебе, Господи, царь царей».

Я твержу и твержу все это плиточному полу своей ванной комнаты. Я раскачиваюсь взад и вперед. Я вколол себе так много метамфетамина, что у меня сводит зубы. Мне плохо. Я весь сделан из пота и пульсирующей плоти. Мои руки в синяках и язвах; я чувствую, как крысы ползают у меня под кожей. Тело исторгает кровь подобно собаке, отрыгивающей свой мех.  Мы с ней как кончики пальцев Робеспьера. Собака смотрит на меня снизу вверх, и мне кажется, что она плачет.

«Вот так я буду чувствовать себя до конца дней», —  говорю я ей.

***

«Не хотите купить айфон?», — спрашиваю я. «Он совсем новый».

Другие советы от Брейса Белдена:

P.S. Всем, кто переживает за Брейса, автор просил передать, что сейчас с ним все в порядке, и с наркотиками он завязал. Мы не сомневаемся, что этот парень не пропадет. Недавно он даже завел себе Instagram.

good-brace

Отзывов (11)

  1. увалень

    говно.

  2. Малой

    Ты говно

  3. лул

    употребление явно положительно сказалось на его внешности

    • клешня

      да и взляд прояснился

  4. Вот школьник. Пацаны нормасные туссин с боярой мешают.

  5. Ариэль Шаронов

    нормально

  6. кельт

    ссыль на инстаграм в студию!

  7. Копетан_Курлык

    Странная хрень. Что за мудаком надо быть, чтобы в 21-ом веке торчать на этом говне?

  8. Ярик

    Так с ним все нормально? Жаль, что он не сдох..только мысль о том, что он сдохнет заставляла читать этот дерьмовый рассказ до конца.

Добавить комментарий