Дмитрий Пастушок: Санкт-Паули

Sadwave публикует главу из свежевышедшей книги писателя и блогера Дмитрия Пастушка Duty Free, в которой повествуется о том, что смрадные дыры, где могут подбить глаз и разбить сердце, есть не только в Москве, но и в Германии, Франции, и даже на Ямайке. Одно из таких мест называется Санкт-Паули.

Рассказать, кто такой Дмитрий Пастушок, пожалуй, лучше всего, его же словами:

«Я люблю футбол, Довлатова, техно, возвращаться домой в семь утра, трахаться без презерватива и курить с кофе. У меня нет цели. Я живу, чтобы заработать немного денег и уехать куда-нибудь подальше. Возвращаюсь, когда деньги заканчиваются. Я не люблю работать, терпеть не могу алкогольные коктейли, ненавижу бездомных собак .Все знакомые считают меня неудачником. Я же считаю неудачниками всех своих знакомых. У меня нет ни одного друга, и я могу заплакать в конце фильма «Мимино».

Нам нравится герой Дмитрия Пастушка, этот путешествующий по миру любитель футбола с меланхоличным взглядом на мир и флягой крепкого алкоголя в кармане. Редакция Sadwave благодарит автора за предоставленный текст.

Текст: Дмитрий Пастушок
Иллюстрации: Петя LastSlovenia

 САНКТ-ПАУЛИ

Внутри убогого деревянного сарая, который, казалось, пойдет по пизде, подуй с Эльбы ветерок посильнее, было чертовски круто. «Голден Пудель» стоял прямо на набережной — эдакий домик в деревне, полный пустых бутылок, окурков и немецкой матерщины. Криво прибитые доски халупы вибрировали от рейва.
Я вошел за четыре евро: толпа фриков, запах шмали, волны ритма. За пультом стоял дед, бороду которого можно было намотать на кулак. В танцующей толпе мелькали усачи, негры, сумасшедшие телки.
Добро пожаловать в Санкт-Паули!

Высоченный хлыщ сменил деда на вертушках и переключил толпу на замес дабстепа с берлинским техно. Бородач тем временем сгонял к стойке бара, выписал себе пива, раскурил косяк и присоединился к зомби-пати. Кто-то скакал, размахивая растопыренными клешнями, двухметровый мулат накидывал по щщам невидимому противнику, а старикан в рыбацком плаще сканировал танцпол внимательным взглядом бывалого морского волка, похоже, оценивая возможный улов.

На улице было достаточно тепло для начала января. Из бара вышвырнуло угашенного чувака. Он огляделся по сторонам и начал блевать себе под ноги.
Я подошел к парню.
— Эй, старина, как дела?
— Shut up, you fucking bastard, — прохрипел он, продолжая резать фарш себе под ноги.
— С ним все в порядке? — поинтересовалась одна из куривших рядом со мной немок.
Я пожал плечами.
Немки пожали плечами в ответ.

Я пошел к Эльбе. В доках стояли огромные корабли, по реке лениво шли глыбы льда. Не плохо бы закрепиться здесь на годик или на два, снять однушку в Штерншанце, купить на блошином рынке большой старый гэдээровский торшер с потрепанной бахромой на абажуре и потрескивающий проигрыватель пластинок. По будням можно посещать работу. По ночам болтать с барменами в кабаках. По пятницам выпускать беса на местных вечеринках и тусовать с ордой фриков. Ну а по воскресеньям надевать футболку с пиратским флагом, ходить на «Миллернтор» и вовсю то пить за «Санкт-Паули».

Я зашел в трясущийся от плотного баса сарай, взял куртку, которую в качестве эксперимента оставлял валяться на танцполе, и вышел обратно. Даже деньги не спиздили. Случайность, подумал я, вспомнив, как неожиданно отхватил по щщам в тихом Эдинбурге.

Спать было рано. Захотелось побродить по ночному Гамбургу и уделаться. Я зашел в ночной киоск, приобрел дешевого вискаря и сигарет. «Отличный выбор», — сказал бы мне турок из-за кассового аппарата, если бы ему не было все равно. Он спал с открытыми глазами. Я вышел из киоска, открутил пробку и сделал большой глоток. В животе стало теплее. Было глубоко за полночь, было хорошо. Зажженный кончик моей сигареты указывал направление движения — район Штерншанце. Я знал, что там круто.
На пустыре у стадиона «Миллернтор» ветер поднимал в воздух мусор. Мне попалась старая афиша, призывавшая «Санкт-Паули» надрать задницы зажравшимся бюргерам из «Гамбурга» в предстоящем дерби. В крошечных окнах бункера мигали разноцветные фонари. Музыки не было слышно, но, похоже, там плясали джигу местные фрики. На Шультерблатт встречались редкие прохожие. Шестьдесят лет спокойной жизни и послевоенное экономическое чудо предопределили серьезный подход немцев к чему бы то ни было. Если тусоваться, то до утра. Это мне по душе, думал я, прикуривая сигарету похожей на Кейт Мосс убитой бабенке, которая, едва кивнув, нырнула в один из прилегающих переулков.

На грязных матрасах у известного гадюшника «Роте Флора» шевелились бухие бомжи. Пахло ганджубасом, по рукам гуляла бутылка «Джек Дэниэлса» — неплохо живут, что тут скажешь.
Один из бродяг что-то прорычал, явно обращаясь ко мне. Я ни черта не разобрал.
— Ебало разобью, — зачем-то по-русски ответил я.
Надо же было что-нибудь говорить.
— Ты откуда? — уже более внятно поинтересовался чувак.
— Из Москвы.
— Выпьешь? — он кивнул на полупустую бутылку «Джека».
— Могу, — ответил я.
Зарядил дождь, но под козырьком у бомжей было комфортно. Глотнул вискаря, предложили дунуть, отказался. Бичи что-то гром ко хрипели про вьетнамскую столовку, где им дают бесплатные обеды, я слушал вполуха.
— Если негде спать, ложись тут, — один из чуваков гостеприимно махнул в сторону матраса, — местечко свободно.
Я подумал, что это уже лишнее, выкурил сигарету, махнул на прощанье рукой, перешел через улицу и ввалился в бар с неприметной вывеской «Даниэла».

Это была типичная остберлинская смрадная дыра — с красными фонарями, гэдээровским стаффом и нахальной барменшей. В углу помещения с наспех покрашенными стенами, прикрытыми картинами со сложным концептом, между окном и входной дверью был втиснут стол с вертушками. Козырный задрот в очках с толстенными линзами (в таких рассекали, отпустив безумные баки, хипстеры-восьмидесятники) жонглировал пластинками и макал околачивающийся здесь сброд в заварной крем добротного фанка. На кресле у входа, вытянув ноги и закрыв глаза, сидел очередной безумец. Он качал гривой в такт какой-то мутной теме, то возвращаясь к реальности, то снова уходя в свои миры. Подгребла телка с гитлеровской прядью, выкрашенной в красный цвет, заказала шот крепкой дряни и с размаху вогнала его в глотку. В дальнем углу бара педики смеялись и пили вино.

— Парень, ты чего такой злой? — повернулась ко мне барменша.
Похоже, всему виной мое угрюмое лицо, разительно отличающее меня от жизнерадостных европейцев.
— Нальешь второе пиво бесплатно — буду добрым.
Она фыркнула что-то типа «Вот еще!», но я не расслышал.
— Улыбнись, — потребовала она, все же зажимая халявное бухло.
— Я не умею, — немного занервничал.
Она удивилась.
— Почему?
Она хлопала большими глазами с пушистыми ресницами, как советская кукла. Курносая и наглая.
— Почему? – еще раз спросила она.
Не знал, что ей ответить.
— Может, обновишь мне пивас?
Пожалуй, это было немного грубо.
Обиженно закусив верхнюю губу, она по рылась в холодильнике, выудила оттуда за потевшую бутылку «Астры», с хлопком сняла пробку, которая перелетев через меня, ударлась о стену и шлепнулась на пол.
— Пожалуйста, — она с такой силой поста вила передо мной бутылку, что пена повалила через узкое горлышко, — с тебя два пятьдесят.
Педики попрощались и, скрипнув дверью, вышли в темноту. Диджей, зевая, поменял пластинку, по бару вкрадчиво зашуршало мягкое регги.
— Слушай, извини, не хотел тебя обижать.
Вот всегда так с красивыми девушками — никогда не понимаешь, за что конкретно просишь прощения.

Я вспомнил, как она переехала в мою квартиру, и разные мелочи, которые я раньше просто не замечал, прорастали на бытовой почве семенами недопонимания, а потом всходили долгими ссорами и руганью. Вспомнил, как она орала, царапала мне лицо и норовила укусить, а я закрывался руками, боясь ударить ее в припадке гнева.

Барменша достала себе пива.
— Да, ладно, я не обиделась, — мы чокнулись, — но ты странный тип.
— Ты тоже та еще оторва.
Мы молча слушали музыку, заходили какие-то люди, она отвлекалась на них. Мысли густой кашей расползались по моей голове. Напиваться получалось. Потом я сходил умыть лицо холодной водой. В подернутом трещинами мутном зеркале отражался чувак с бритой башкой и довольно унылым, покрытым щетиной, лицом. Я внимательно посмотрел на него — он был не злым, а просто усталым.

— Водка есть?
Она кивнула.
— Какую тебе?
— Самую дешевую.
Она накапала в какой-то наперсток.
— Выпьешь со мной?
— Могу.
Мы чокнулись и выпили. Я медленно и верно уходил в говно.
— Еще?
Я подумал, что можно было бы, но отказался.
— Пойду на улицу.
— Возвращайся.
— Ладно. Кстати, как тебя зовут?
— Даниэла.
— Что-то знакомое, — пьяно пробормотал я.

Я вспомнил, как мы вот так же стояли под дождем, и я хотел поймать такси и уехать по скорее в какой-нибудь клуб, а она говорила, что никуда не поедем, пока не скажу, люблю ее или нет.

Даниэла вышла на улицу и поежилась.
— Тебе не холодно?
Было холодно, но я сказал, что привык.
— Заканчиваю через час. Если подождешь, сможешь проводить меня домой.
Интересно, у нее дома есть большой торшер с бахромой на абажуре?
Я сказал, что проветрюсь и вернусь через час.
Но не вернулся. Сначала просто шел, пиная банку из-под пива, потом накинул капюшон и отправился танцевать.
Местечко называлось «Кицинтернат», находилось на Гроссе-Фрайхайт-штрассе и было закрыто. Это меня не расстроило, ведь сложно расстроиться, если ты в говно.
Плевать на танцы — я взял еще.

Пришел в себя пьющим чай с лимоном в баре «Когге» в районе Санкт-Паули. Возможно, я был там первым, кто заказал чай с лимоном. Хозяин бара, он же бармен, что-то говорил и все время протирал стаканы, а я вообще ни хрена его не понимал. Он был длинный и худой, с волосами до плеч и высоким лбом. Похож на папу Алисы Селезневой из мультика «Тайна третьей планеты», только без очков. Я сидел там час, а может и дольше. Пил чай, трезвел, слушал, как бармен что-то бормочет и смотрел, как он трет свои стаканы. Кончились сигареты, и денег уже почти не осталось. Бармен достал табак и скрутил мне папиросу. Мы с ним курили, он что-то рассказывал про Санкт-Паули, в смысле про район, а не про футбольную команду. Я начал его немного понимать. Когда он закончил протирать стаканы, я решил, что пора идти. Бармен пожелал мне удачи, и я тоже пожелал ему удачи и вышел.

На улице было совсем не холодно. Я спустился к реке и дошел до Фишмаркта — хотелось посмотреть на «припозднившихся гуляк, бредущих под хмельком к рыбному рынку», как значилось в путеводителе. Из припозднившихся гуляк брел только я, смотреть на самого себя совершенно не впирало. Часы показывали пять. Пнув под зад сидевшую у самой воды утку, я пошел в сторону Репербана смотреть на шлюх.
Шлюх тоже не было. Наверное, они уже спали.

Отзывов (10)

  1. клешня

    круто, текст как будто высран потихонечку.
    значит, несколько лет назад в одном зине было интервью и была телега, и у парня спросили, че делать, как быть дальше? он ответил, ну надо больше страдать и путешествовать. про это всегда познавательно читать, учитывая, что человек это текст, да?

    • «высран потихонечку» — отлично сказано, фан клешня! впрочем, как и всегда. по остальному у меня тоже нет возражений.

  2. Name (required)
  3. клешня

    книга кал кстати

  4. что за фетиш — дрочить на «маргинальную литературу», где обязательно должны быть слова «дыра», «педики», «шлюхи», где обязательно соблюден антураж «грязной забегаловки даже по меркам этой дыры» и обязательно в виде реминисценций или наоборот внезапных «забеганий вперед» описываются любовные приключения автора, обязательно в какой-то ублюдочной манере.
    крепнет ощущение, что «быть панком» — это как состоять в партии. Нужно любить анархо-панк, проклинать буржуев и непременно читать и любить вот такую «литературу»

    ни к кому не обращаюсь, просто навеяло этим произведением

    • забавно, я могу сказать то же самое о «мистириус гай-хардкоре», почти слово в слово. Глава Пастушка не кажется нам «маргинальной литературой». Это не какой-нибудь Владимир Козлов со своими «Гопниками» или иная чернуха, похожая на российский аналог зарубежных писателей, публикующихся в пресловутой «Оранжевой серии». Это такая гонзо-журналистика, без особых глубин, но качественная и сделанная со вкусом.

  5. как тонко ты парировал с мистириус гай хардкором. Над «эстетикой» этого «жанра» уже давно посмеялись все кому не лень и это ни для кого уже не фетиш.
    не знаю, сколько не кидайтесь модными словами вроде «гонзо-журналистики» — для меня это та самая оранжевая серия.

    Зато мне нравится, кстати, вот это «Глава Пастушка не кажется НАМ», как будто царь пишет или сверхразум насекомо-подобных инопланетян, оч круто =)

  6. модному слову «гонзо-журналистика» больше лет, чем нашим родителям, впрочем, ретро сейчас действительно в моде. Ну, почему же в кавычках слова «эстетика» и «жанр»? Это действительно жанр, у которого действительно есть эстетика. Большинство посмеялось, да, правда, подобные группы по-прежнему продолжают штамповаться (теперь и у нас в стране).

    я пишу «нам» от лица редакции, так как все решения насчет публикации тех или иных материалов мы принимает коллективно. Впрочем, «сверхразум насекомоподобных инопланетян» тоже круто звучит, отныне буду говорить исключительно от его лица.

  7. кто же отштамповался в нашей стране, расскажи

    и нет, это не жанр, как пауэр-вайоленс — не жанр. это такие инсайдерские шутки, вот и все. есть хардкор панк, вот и весь жанр

    про «нам» — это была добрая шутка, не надо объясняться

  8. Яша

    Ирвин Уэлш на русском с некоторыми оговорками.. я бы так эту книгу описал. это так, мое мнение дилетанта.

    автор мне нравится скорее как блогер, я и сам люблю андеграундный футбол )

    а по поводу «маргинальной литературы»: я не могу вспомнить ни одного хорошего автора (ни в классической, ни в советской/пост-советской литературе), который бы писал о том, как все заебись.. и все эти «шлюхи», «дыры» и «грязные забегаловки» были до Пастушка, и будут после него.

Добавить комментарий